Героем первого в 2019 году выпуска рубрики #Интересные_люди становится художник-концептуалист, один из крупнейших художников Узбекистана и Средней Азии Вячеслав Ахунов. Часть вторая. Подробнее с биографией нашего героя можно ознакомиться тут. А мы продолжаем!
Собственно герой моей рубрики

В одном из своих интервью вы говорили, что музеи в Узбекистане – мертвое царство. Так вот, что вам не хватает в наших музеях? Хватает ли вам наших музеев вообще?

Наши музеи – это музеи советского образца. Образца 30-х, 50-х годов. Эта структура неизменна. Точно такая же окостеневшая структура, как в художественном институте – устаревшая, не отвечающая запросам современности методика, предметы все те же, без изменения, как в СССР. Разве, что новое — это изучение работ И. Каримова. Да, с учетом времени ничего не происходит. Структура не меняется. Она неповоротливая, мертвая, каменная, скорее железобетонная. И музеи функционируют по сходным методикам.

Музей сегодня – музей совершенно другого типа. Это культурное пространство, комплекс. Сегодня важен не только музей, не сам музей. В Минске, например, целый квартал передали музею, перестраивают его [квартал], выделяют на это деньги.

В Белоруссии 8 млн. народу. Все жители страны скинулись, заказали за рубежом проект и построили великолепную библиотеку со всеми западными, передовыми современными технологиями. Интернет, Wi-Fi, все стеклянное, прекрасные лекционные залы. А вокруг библиотеки целая зона отдыха с каналами, фонтанами, скульптурами. Сбоку от входа в библиотеку стена из мрамора, где на всех языках мира выбиты фразы великих писателей и поэтов, — на узбекском там есть выдержка из Навои.

Здесь у нас Каримов утверждал проект национальной библиотеки, который ничем не отличается от всех его предыдущих проектов. Обязательно купол-казан сверху, обязательно должны быть колонны, айван. Без колонн и купола мы никуда. Это унылое здание каримовского представления о том, какой должна быть национальная архитектура. Естественно, он главный архитектор, автор проектов, но его представления о национальном видятся через призму его детских впечатлений, когда практиковался сталинский псевдоклассицизм с вставками элементов из традиционной национальной архитектуры.

Почему не пригласили выдающего зарубежного архитектора? Для диктатора, Вождя — это как соперничество. Великие дела Вождя должны быть высечены на века! Одним из самых любимых способов «высечки» этих «милых людской памяти» зазубрин является градостроительная деятельность. Чем более неподконтрольна становится власть Вождя, тем одержимее становятся приступы архитектуромании, помноженной уже на искренюю уверенность в существовании своего обязательного гениального дарования в области фархадизма (Фархадизм — производное от средневековой легенды «Фархад и Ширин», сказке о богатыре, строителе по имени Фархад, способного руками передвигать скалы). В каждом средневековом хане-султане, рано или поздно, вскипала кровь Фархада-строителя, то есть проявлялся фархадизм, желание руками передвигать камни, которое становилось навязчивой болезненной идеей, порой сводящей с ума.

Здесь же заходишь в нашу библиотеку – и снова та же старая советская система. Нет современной техники, какие-то железные стулья в конференц-зале. Все это не приспособлено для человека, для посетителя… Чиновников интересовал только внешний вид. Причем и он отвратителен. Взамен библиотеки мы получили чудовище. А у нас 33 млн. человек, а не 8 млн., как в Белоруссии, но итог плачевный.

А перед этим сжигали книги, миллионы томов – об этом никто не хочет говорить. Книги советского периода сжигали, сжигали книги на узбекском и русском языках. Я понимаю, декоммунизация, деколонизация, дерусификация… но не такими же методами. Это настоящее варварство. А кто отдал преступный приказ? Почему общество молчало? Где в это время были наши передовые деятели культуры — ученые, поэты и писатели, художники, режиссеры, композиторы и прочий люд, называющий себя совестью нации?

Но вернемся к проблеме музея. Сегодняшний музей – это только часть пространства культуры. Музеи старого типа, которые были в США и других странах, перестраиваются — таково веление времени. Возникают пространства с концертными залами, кафе, ресторанами, книжными магазинами, салонами по продаже предметов искусства, галереями, кинотеатрами и театрами, площадками для детей, с отелями и комплексами, предназначенными для проведения культурного досуга. Вот это пространство культуры, где в центре возвышается современный музей.

У нас мы видим какое-то здание. Фасад этого здания покрыт серым пластиком. Таким же пластиком покрыто здание Министерства Внутренних Дел и другие городские и сельские строения. Вот ты заходишь, идешь через унылый коридор. Профессиональный этикетаж под экспонатами отсутствует, экспозиции выстроены не профессионально — везде чувствуется провинциальная самодеятельность. Научных работ работников музеев невозможно отыскать. Электронного каталога тоже нет.

Потом жалуются, почему не ходят люди. А кто пойдет в такой музей? Что там делать? Рассматривать картинки, о которых никто из сотрудников музея толком не может рассказать? Работают девочки, которые закончили музееведение в местном институте, но которые ничего толком не знают о музейной работе. Они не видели музеи Америки, Европы, Китая.

Наши музеи потрясает коррупция, работы подменяют, потому что нет оцифровки. Отсюда невозможно проследить судьбу оригинала, сравнение для понимания, что перед нами, оригинал или подделка. Нет специалистов по реставрации.

— Вы говорили, что в наших художественных ВУЗах нет обучения современному искусству, и добавили, что могли бы преподавать. У меня вопрос: составили бы вы учебную программу для ВУЗов?

— Я бы ничего не выдумывал. Я бы поехал в Москву и взял программу у одного Института современного искусства. Не надо ничего выдумывать. Тут вот в чем дело. Если бы я начал преподавать, то первым делом пригласил бы философов, преподавателей логики, психоаналитиков, социологов. Это обязательно. У нас нет философов, логиков.

— У нас вообще есть факультеты философии?

— Я не знаю. Я помню, был тут один психолог, я с ним схлестнулся один раз. Я решил спросить про Локана, а он не знает, кто это такой. О Фуко говоришь – а они не знают, только слышали о нем. Болеет невежеством ведь не только один человек, но и общество. Я тут не могу найти ни философа, ни социолога, ни психолога с академическими знаниями.

Первое, что я говорю желающим учиться, с чего начинаются занятия по современному искусству, — о необходимости учиться писать текст, тем самым уметь грамотно объяснить идею своего проекта. И художники, желающие учиться, на следующий день не приходят. И вообще не приходят. У меня было такое. «А зачем? Я же сюда рисовать пришел учиться». Нет. Ты должен научиться писать, говорю, текст для того, чтобы ты мог объяснить мне свою идею. Ты мне объясни, почему ты именно этого хочешь? Отчего идея появилась? Почему она всплыла на поверхность именно сейчас и как она связана с твоим окружением, обществом? Все, тут у них заканчивается интерес.

Чтобы открыть факультет современного искусства, должна быть целая команда людей, сообщество, с которыми вместе можно вести полноценный курс. Один человек не может этого сделать. Это немыслимо, невозможно, потому что современное искусство — это искусство на стыке разных дисциплин. Это и литература, это и философия, поэзия, кинематограф, сценография, искусствоведение и так далее. Потому пока невозможно открыть такой факультет — ни общество не дозрело, ни сами художники.

— Вы стараетесь посещать выставки в первый же день, в день открытия? Это вообще важно?

— Когда меня персонально приглашают в день открытия – я прихожу. Это уважение к человеку, профессионалу. При Союзе всем художникам членам Союза Художников в обязательном порядке рассылали пригласительные открытки. Сегодня это не практикуется. А вообще в первый день ничего не увидишь, там толпа, шум. А если меня не приглашают, я не иду. Но могу пойти и осмотреть выставку в будний день.

Потом, творчество многих художников давно известно, и вновь смотреть эти неизменные стили и манеры скучно. Я с творчеством почти всех художников знаком, заранее знаю, о чем будет идти речь, и тут я уже решаю идти или нет. Но если это британский культурный фонд привозит выставку, или Институт Гете немецкого художника, то я обязательно иду. Мне хочется встретиться с западными художниками, посмотреть их творчество. С некоторыми художниками действительно интересно общаться. А снова смотреть эти картины с дыне-арбузами, с томными красавицами с гранатом в руке — нет, извольте, сыт по горло… я хочу что-то новое для себя получить, новую визуальную и философскую информацию. А дыни-арбузы мне неинтересны.

 — Вы бываете в парках? Как они вам?

— Бываю конечно. Как таковых, в классическом понятии, у нас парков нет. Их могут называть парками, даже парками культуры и отдыха. Но это не парки. Почему? Летом, когда я был в Лос-Анджелесе, мы поехали в парк. Приехали в национальный парк, выбрали место, разложили пледы на травку, под деревом. Вдруг дикие гуси, гогоча, спланировали и недалеко приземлились. Вот вдруг пробежал койот. Я схватил фотоаппарат и за ним. Там дальше детская площадка. Туда повели внука. Приехал школьный автобус – из него сразу высыпали дети, одни принялись играть, другие отправились разглядывать белок.

С другой стороны от нас — теннисные площадки. Недалеко, под чинарами, стоят каменные столы, дальше — мангалы. В воскресенье приедут люди, будут жарить шашлыки, пить пиво, играть в теннис. Никаких нет тропинок, и дорожек – повсюду трава. Да, это один из многочисленных городских национальных парков. Для детей – все в одном месте, для отдыха взрослых – в другом. Пока ты едешь к парку – там стоит Музей Дикого Запада. Можно зайти, посмотреть редкие старинные фотографии, ковбойскую и индейскую одежду, фильмы, оружие, индейский быт. Или мы в Музее Гетти, — все абсолютно бесплатно, выставки, сцены с концертами, библиотеки, рестораны, кафе, кинотеатр, для детей игровые пространства. И там много подобных парков. Рядом с нашим домом тоже парк, мы водим туда внучку Эмили. Все культурно, чистенько. Ребенку электромобиль можно взять напрокат, покататься. Есть парки, где по специальным тропинкам можно подняться на гору и посмотреть сверху на весь Лос-Анджелес.

У нас же парк… ты не придешь туда отдохнуть. Это три бетонные дорожки, скамейки, справа на газон – нельзя, слева на газон – нельзя. Ты можешь только в шашлычную завернуть. И это вот парк. Это пространство не для отдыха, не для души. Это не парк, это черт знает что.

— В ноябре я хотел написать статью про наши ташкентские парки, но, хоть и объезди их всех, так и не написал. Знаете, что самое ужасное в наших парках? Реклама. Реклама повсюду. И аттракционы. У нас все называется парками, а все это – парки аттракционов.

— Да, у нас нет таких парков, где койот может пробежать. В LA есть специализированные места, где аттракционы для детей, естественно платные. Есть из чего выбирать. Но не засилье парков с аттракционами, как у нас. Даже если мы за город поедем, там не получится отдохнуть. Мы не найдем места для отдыха. Мы будем только ехать, ехать, ехать. Потом доедем до какого-нибудь водохранилища. Там мухи, все загажено баклажками и мусором… бесчисленные заборы и десятки дуканов с непомерными ценами.

Меня Ботанический сад очень порадовал. Это максимально похожее на парк место.

— Дело в том, что Ботанический сад – это не парк. Это научно-исследовательская организация. Но из него ловкие люди хотят сделать очередной парк аттракционов. Там оттяпали кусок – зоопарку отдали, еще кусок – коттедж там какой-то новый построили. Раньше я любил бродить по глиняным тропинкам, посмотреть на лилии водяные, лотосы, на лягушек, которые на листьях лотоса сидели. А сейчас там велосипедисты носятся «кто быстрее», нелепую сцену построили, распугали птиц. Раньше можно было в горах погулять – сейчас все заборами огорожено. У нас нет мест для отдыха. Разве что в пустыню уехать куда-то далеко. Или вообще уехать отдыхать в Киргизию или Казахстан.

— Насколько вы близки/далеки от соцсетей, интернета, современных технологий?

— Это необходимо. Для художника, который занимается современным искусством это просто необходимо. Через соцсети ты в курсе всех событий, выставок. Потом, переписка очень важна для общения с коллегами, обмениваешься мнениями, читаешь статьи, например, на странице Арзамас или Кольта. Очень много интересных курсов можно посмотреть, учиться. И не смотря на то, что мне 70 лет, я всем этим с удовольствием пользуюсь. Новые технологии, очень важно быть в курсе нового, впитывать новое.

Но интернет – это обоюдоострое оружие. В руках безмозглого дурака – это опасное оружие. Очень многие художники там роются, ищут идеи, иногда заимствуют их оттуда. Для умного человека очень полезный и интересный инструмент.

Когда спрашивают у меня мнение о том или другом нашем художнике, я говорю, что лучше прогуглить это имя в интернете. На английском и на русском языках. И там можно увидеть всю информацию. Если на английском информация есть, значит, этот художник выставлялся за рубежом, у него были участия в выставках, имя попало в какие-то статьи и т.д. Если только на русском языке или на узбекском, значит, речь идет о его достижениях в чисто локальной ситуации, региональной. Бывает часто, у художника множество регалий, он знаменит, а когда дело доходит до международных проектов, в его активе пусто. И все. А мое мнение ничего не даст.

Для меня важно, чтобы наш художник был действующим, но действующим не только в Узбекистане, но и во всем мире, чтобы художник участвовал в большой игре, как в международных олимпиадах и соревнованиях. Все эти международные выставки – это суть соревнования. А хороший человек, хороший семьянин – это не профессия. Даже когда личное участие в каких-то собраниях невозможно, соцсети спасают, чтобы что-то обсудить, дать положительную рецензию или же сказать «это омерзительно».

Поэтому интернет – это очень важный инструмент коммуникации. Я сам задумывался, как это так? Это же инструмент для меня, как для художника. Но это новый инструмент. Это те же кисти и карандаши, но только по-новому. У меня у первого художника здесь появился компьютер. Я научился пользоваться фотошопом, монтировать фильмы. Все, что мне было нужно, я научился делать. Я сам придумывал сценарии, снимал фильмы, монтировал, тонировал, писал титры и так далее.

Однажды, когда я был невыездной, решил сделать виртуальный проект — написал у себя в соцсетях, что я сбежал из Узбекистана. Я сделал картинки со своим портретом «Разыскивается» и развесил на ташкентских улицах, сфотографировал и выложил у себя на странице. Потом я написал, что мне в штате Орегон дали вид на жительство. На своей странице начал постить фотографии — какой я дом выбираю, какую машину; постил фотографии полей, цветов, индейцев из племени чинуки, поездки на океан до моря. А у меня еще остались фотографии с поездки в США с 1989 и 2009 годов.

И все поверили. «Ой, молодец, что ты сбежал». Завязалась переписка. Я пишукак все прекрасно, описываю, как хорошо жить в Орегоне. А потом мне надоело и это забылось. И вот недавно была какая-то лекция у меня, и я рассказал об этом случае, что был у меня этот проект. И тут мне ребята говорят: «Значит вы нас обманывали? А вас там не было?». Они на меня немного обиделись. Ведь они действительно думали, что я в бегах. Этот проект зазвучал по-другому. И это к вопросу о том, как можно делать интересные проекты через соцсети.

— Чем вы занимаетесь сейчас? У вас есть какой-то проект?

— Конечно. Видели фильм про Титаник? Вот он идет по океану, там любовь и все такое, потом он ударяется об айсберг и тонет. И там, в начале фильма показывают глубоководный батискаф, который опускается на дно и снимает останки Титаника. Вот сейчас я занимаюсь той же работой. Я точно так же сижу в батискафе, освещаю фонариком и осматриваю останки другого Титаника – СССР. Мой Титаник – это СССР. Он затонул, но какие-то вещи остались.

В 70-х и начале 80-х годах я занимался соцмодернизмом, как я его называю, когда я хотел форму модернизма соединить с формами соцреализма и некоторыми формами социалистического искусства. Я тогда еще не знал, что это и есть дискурс постмодернизма. Но хорошо понимал, что соцреализм зашел в тупик, он разваливается. И чтобы его продолжить, нужно было смешать его формы с западным модернизмом.

Сейчас, когда СССР нет, никто не хочет видеть и знать о прошлом, кроме людей, живущих в других странах. В СССР роль искусства состояла, помимо агитации и пропаганды идей марксизма-ленинизма, в мифологизации революции и последующих событий. Нужно было мифологизировать образы героев-коммунистов и комсомольцев, показывать их в романтическом свете, собственно, как и революцию, Гражданскую войну, трудовые будни советских трудящихся. Там все были правильные, с красивыми саблями, никто не вспоминал про кровь и дерьмо.

У меня есть большой проект «Ленинская комната». Тянется он много лет. В колхозах, школах, институтах и армейских казармах были такие комнаты. Там обязательно был алтарь, на котором бюст Вождя. Так вот в этом большом проекте я соединяю «теологические» и идеологические формы, которыми оболванивали народ. Для сегодняшней молодежи это удивительно – они никогда этого не видели. Они не знают что такое «дембельские альбомы», «ленинская комната». Это интересная работа.

Так же я делаю и современные проекты, большие, текстовые. Летом я выставил огромную работу, 20 метров в длину и 4 с лишним метра в высоту, в Китае, в Инчуане на Биеннале современного искусства. Объемный слоган «Дыши тихо», высотой 400 см сейчас показывают на выставке в Канаде. Если на Биеннале в Венеции, дважды в Милане на моих персональных выставках, в музее Иерусалима литеры ДЫШИ ТИХО стоят в ряд, то в Канаде только литеры ДЫШИ стоят, а ТИХО я попросил куратора положить. Сейчас на фотографиях в интернете вижу, как на этих лежачих литерах сидят люди, отдыхают, некоторые с компьютерами.

Я не могу не размышлять, так устроен. Что-то постоянно необходимо придумывать. Иногда мне надоедает заниматься художественными проектами, и я сажусь за компьютер и начинаю писать тексты, интересные тексты, на мой взгляд. Я пишу свой бесконечный роман, который я обзываю «нудной прозой» с предложениями на три страницы. Меня интересует процесс. Это здорово – сидеть, подбирать слова. Для меня не так важны хитросплетения сюжета, но очень важно, как звучит СЛОВО. И идея одна: Человек и Песок. Пустыня и человек в ней. А это значит зыбучесть, непостоянность, неустойчивость. Человеческая неуверенность.

— Хочу завершить красиво и поэтому спрошу: гениальное – просто?

— Не всегда гениальное просто, но если мы, например, подразумеваем минимализм, то это просто гениально. Да, просто гениально!

 

Конец второй (последней) части

Первая часть тут

 

Еще больше важного и интересного в телеграм-канале BlackRaven!